Главная Социальная работа

Трудармейцы

Шмидт (Лоренц) Лидия Александровна

Родилась 17 июня 1927 года в Г. Вольске Саратовской области. 11 сентября 1941 года вместе с семьей в составе: Лоренц Александр Александрович — отец
Лоренц Софья Кондратьевна — мать
Лоренц Амалия Яковлевна — бабушка
Лоренц Иван Александрович — брат Лоренц
Ида Александрович — сестра
Лоренц Раиса Александровна — сестра
Лоренц Мария Александровна — сестра
Выбыли в г. Павлодар эшелон N2787. Пароходом из г. Павлодара они были отправлены в с.Береговое Прииртышского совхоза где они и жили все военное и послевоенное время. В 1943 году когда ей исполнилось 16 лет ее вызвали в Железинской райвоенкомат прямо из бригады, где она работала на разных работах до 3 августа 1943 года. В течение месяца она работала в Павлодаре на строительстве алюминиевом заводе до того, как не организовали отправку в трудармию. Шмидт (Лоренц) Лидия Александровна действительно по мобилизации Павлодарского облвоенкомата находилась в трудовой армии при управлении ИТЛ АО2МВД в Ухтинском районе Коми АССР с 6 октября 1943 года по 21 апреля 1947 года, где работала на разных работах. Прибыв из трудармии она начала свою трудовую деятельность в с.Береговое, работала дояркой, разнорабочей, поваром и везде, где требовались рабочие руки. В 1949 году вышла замуж. Родила двоих сыновей. В настоящее время имеет одного сына, сын Виктор умер в 2007 году. Сейчас проживает одна, сын Владимир проживает со своей семьей здесь же в селе Железинка.

Баскаль (Паппенгейм) Берта Генриховна

Родилась 11 мая 1926 года в селе Кривояр Ровенского района Саратовской области. 8 сентября 1941 года вместе с матерью и семьей старшего брата были высланы в Казахстан эшелоном NQ 751. Поездом их привезли в Щербактинский район. Брат Штейнмец Эмануил Эмануилович по образованию был учитель. Его направили на работу в школу в село Галкино Щербактинского района. Вместе с ними проживала и Берта Генриховна. «В ноябре 1942 года вызвали нас в Щербактинский райвоенкомат, в течение недели мы находились в Щербактах, затем отправили нас на поезде в вагонах где возили скот в Куйбышевскую область. Меняя место пребывания работала в поселениях Куйбышевской области, там занимались рытьем траншей для нефтепровода. Была норма 5 метров длина, 80 см ширина и 2, 20 м. глубина. Находилась я в трудовой армии с декабря 1942 года по июнь 1948 года. На спецучете состояла с декабря 1948 года по январь 1956 года без права передвижения. По возвращении из трудармии работала в райисполкоме техничкой, сколько было неприятностей из-за национальности. Проработав два года я ушла на другую работу. С 1951 года по 1974 год работала в больнице санитаркой. В 1974 году приехала в г. Павлодар, работала в аптеке санитаркой. В 1955 году вышла замуж. Имею двоих детей. Сын Валерий живет в г .Москве, дочь Валентина, с которой она живет и сейчас проживает в С.Железинка.»

Бортник Марии Ивановна

Проживала в нашем селе Прииртышск с 1948 года, в 2012 году переехала в Павлодар к дочери. Мария Ивановна родилась 5 мая 1924 года г. Саратове поселок Тельман. Маша росла в простой рабочей семье отец, мать, две сестры и младший брат Ванюша так лаского называли его в семье. Детство проходило как у всех ребятишек того времени вспоминает Мария Ивановна, помогали родителям. Излишество и изобилия в семье не было. Незаметно пролетело детство, наступил страшный 1937 год, на тот момент Маше было всего 13 лет, но это был уже повзрослевший ребенок. Мария Ивановна с ужасом в глазах вспоминает, что уже тогда начались массовые аресты, люди проснувшись утром, видели, что кого — то уже нет, аресты в основном происходили ночью, тогда никто не знал, куда исчезают люди. Народ находился в панике, боялись разговаривать друг с другом. Даже за ужином, говорит Мария Ивановна, родители разговаривали шепотом, везде были доносы. Это было время репрессий. Но беда не обошла и их семью стороной в 1941 году их семью, как и многих других Саратовских немцев, выселили в Казахстан. Дорога оказалась для них большим испытанием. Ехали на товарняковом поезде, теснота, голод. По дороге умер младший брат Ваня, которого они даже не смогли предать земле, на короткой остановке вынесли труп мальчика, и состав тронулся дальше, надеясь на то, что найдутся добрые люди, которые похоронят ребенка. Когда оказались на Казахстанской земле, Маша стала осваивать совсем не женскую работу. Работала она на тракторе. Работа была изнурительной, по многу часов не выходила из трактора. И вот однажды в ночную смену Маша не выдержала и уснула, работающий трактор въехал в копну сена. За свою халатность и нарушение трудовой дисциплины Машу жестоко наказали, бригадир избил её вожжами, а потом отправили в трудармию. Вместе с ней и отправили и сестру Полину. И вновь дальняя изнурительная дорога. В дороге она заболела страшной болезнью того времени — тифом. Пролежавшая двое суток в больнице, метаясь в агонии она отчетливо понимала, что если отстанет от поезда, её ждет тюрьма. Вместе с сестрой бежали с больницы догонять поток своих репрессированных немцев. И вопреки судьбе она выжила, победила болезнь. И вновь изнурительные работы, голод, холод в трудармии. Еще не совсем оправившаяся от болезни Машу направили на Целлюлозный завод № 5 г. Армавир в качестве инструментальщиuы пгeснoгo отдела. Сейчас она с ужасом и душевной болью вспоминает, как падали люди от истощения и изнурительнои работы как дергались в конвульсиях ещё живые, но уже мертвые люди. Но она знала, за что погибал народ, а погибали они за Мир. Все для фронта, все для Победы, с таким девизом трудились не только Маша, но и тысячи, тысячи других пострадавших от репрессий. И наконеп, долгожданный 45-ый год Победа! Со слезами на глазах Мария Ивановна до сих пор помнит, как в честь праздника им выдали ни как обычно 250 г хлеба, а целую буханку на каждого. они ели и запивали водой, это был не забываемый день. 25 октября 1948 года она вместе с сестрой Полиной вернулись в свою уже новую Родину Казахстан. В это время родители уже жили в с. Прииртышск. Здесь она встретила, свою первую любовь, вышла замуж родила и воспитала с мужем четверых детей. Трудности и пережитое только закалили эту сильную женшину, похоронив мужа продолжала помогать детям и внукам. Не смотря на все беды она считает себя, женщиной со счастливой судьбой. Вот уже третий год я ухаживаю за Марией Ивановной в качестве социального работника и мне очень приятно приходить к этой доброй, гостеприимной женщине всегда улыбчивой. 5 мая Марии Ивановне исполняется 86 лет, я поздравляю Вас с днем рождения, желаю здоровья, долгих лет жизни.

Нейфельд Мария Егоровна

Родилась в селе Марына Успенского района Краснодарского края, 14.09.1918 года. Отец — Крафт Егор Филиппович, умер. Мать — Крафт Елизавета Михайловна, умерла. Нейфельд М.Е. окончила 4 класса Марынской школы. В 1941 году Нейфельд Мария Егоровна была выселена по национальным мотивам в Казахстан, в Павлодарскую область Железинский район село «XVIII Партсъезд». В 1943 году Нейфельд Мария Егоровна была отправлена в город Караганда, в труд. армию, где работала в шахте N 240 в качестве рабочей. Стаж работы в шахте 1О лет. В связи с рождением детей не работала с 1954 по 1961 год. В 1961 году прибыла в село МихаЙловка, временно работала в совхозе «Мирный» рабочей сад-огорода. Родила и воспитала четверых детей. Сын Нейфельд Виктор Андреевич 1946 г.р. в Германии, сын Нейфельд Иван Андреевич 1952 г.р. умер, дочь-Лидия Андреевна 1954 г.р. проживает в селе Михайловка, сын Александр Андреевич 1957 г.р. проживает вместе с матерью. Награждалась юбилейными медалями.

Богданова Елена Андреевна (девичья фамилия Кильбер)

Родилась 23 марта 1927 года в Крыму в деревне Барак (сейчас Синицино) Кировского района. Закончила 6 классов. До 4 класса училась в немецкой школе, после её закрытия, 5–6 классы училась в русской школе. В 1941 году выселили на Кавказ в Буденовский район на 3 месяца. А затем в Казахстан. По дороге в Воронежской области на станции «Подгорная» при бомбежке погибла мать. И мы с братом, ему в ту пору было 14 лет, остались с бабушкой. Прибыли мы в Павлодарскую область в село Ерубаевка Бескарагайского района. Затем переехали в село Грачи. В 16 лет меня забрали в трудармию в Архангельскую область в поселок Воложка. Я работала на заводе №5 в целлулоизном комбинате. В поселке жили в бараках. В 1949 вышла замуж за завербованного Богданова Николая Николаевича. В 1955 году, когда закончилась трудармия, переехала с детьми к брату. Работала в автобусном парке с 1956–1965 кондуктором, с 1965 по 1975 кассиром. В 1982 году вышла на пенсию. Сейчас мне 83 года, проживаю в городе Павлодаре. У меня двое детей, сыну — 50, дочери — 53, 5 внуков и 5 правнуков.

Записки трудармейца. П. Лефлер. «Звезда Прииртышья», 25 июня 2002 г.,№71

Месть старого охотника

Баркские, или барацкие, как нас обычно называли местные бабы, по-крупному не озоровали, но то, что плохо лежит – прибирали. Или по пути домой заглядывали на чужие огороды. Но больше ведра картошки не нарывали. А то, что совсем по-честному, заходили в хату и спрашивали у хозяйки, не нужно ли, дескать, дровишек напилить, погреб или колодец выкопать, и если в сенях лежало что-нибудь съедобное, пусть даже луковица, то руки сами срабатывали.

Однажды, под вечер, когда уже почти все крутились вокруг плиты, пришли припозднившиеся Семен и Карл (в данном случае, считаю, фамилии называть не следует). Ребята сразу засуетились. Достали котелок, налили воды и заняли освободившееся на плите место. Затем они принялись за разделку какой-то тушки. А вскоре по всему бараку расплылся уже подзабытый всеми мясной дух. И, конечно же, все потом с великой завистью глядели, как парни с самодовольным видом и волчьим аппетитом уплетали за обе щеки свое варево.

Вот на следующий после этого пира день мы и познакомились со старым охотником. Он пришел к нам в барак под вечер, присел на край нар и начал рассказывать охотничьи байки. До войны дед охотился на белку, и не безуспешно. Но теперь уже зрение стало подводить, да и ружье забрали, но охоту не забросил. Ставит капканы и петли на лису, зайца, бурундука и прочих мелких зверушек. — Ценный мех снимаю снимаю, а тушки использую для того, чтобы к примеру, заманить в капкан, — рассказывал дед.- Кстати, недавно у меня кошка подохла. Не то от старости, не то от заразы какой, так я и с неё шкуру содрал и тушку в сени, на мороз, повесил. Думал, сгодится на приманку. А сегодня утром собрался на охоту, глядь, а тушки нет. Знаю, что кошки живучие, иногда даже с того света возвращаются, но ведь я сам содрал с нее шкуру. Вот я и зашел к вам предупредить, что если кто из ваших, может, по ошибке, прихватил мою кошку, так не ешьте дохлятину-то. Мало ли от какой заразы окочурилась.

Сказав это, дед спокойно встал и ушел. Он, наверно, уже дошел до своего дома, а Семена с Карлом еще выворачивало наизнанку за баракским углом. С тех пор мясной дух напрочь выветрился из барака до самого конца войны.

Все были уверены, что ребята все же съели зайца, но стоило во время ужина кому-либо мяукнуть, как Семен с Карлушей сразу заканчивали трапезу и уходили из-за стола. Месть старого охотника достигла своей цели.

Подумаешь, красавец!

Со спецодеждой у нас было более-менее нормально. А вот со спецобувью – беда. Однажды привезли ботинки из лоскутов кожи. Стоило им раз-другой намокнуть, как они расползались по швам. Затем привезли колодки – верх из бересты, а подошва деревянная. И с этой несгибаемой подошвой нам приходилось во время молевого сплава леса бегать по бревнам, разбирать заторы. В такой неудобной обуви доводилось не раз и не два падать в ледяную воду, а потом все лето лечиться от фурункулеза.

В конце концов привезли лапти, не то из лыка, не то из бересты. Все босяки побежали за новой обувью, только я один отправился в лесосеку босиком. Вспомнил, как мы в детстве дразнили лапотниками мальчишек из мордовского села Озерки, где все поголовно ходили в лаптях. Мордовские ребятишки с ранних лет были приучены к столь экстравагантной обуви и носили ее без всякого стеснения.

Короче, я по-прежнему ходил на работу босиком и вскоре в таком виде попался на глаза начальнику участка. Он сделал мне внушение и, видимо, посчитав, что этого достаточно, пошел дальше. Я же из этого разговора никаких выводов не сделал.

Так продолжалось до первого общего собрания. Федор Филиппович, начальник участка, говорил о делах и проблемах и незаметно заговорил о правилах техники безопасности: — Никакая война не освобождает нас от соблюдения правил техники безопасности,- сказал он. – Они не зыблемы. При обходе лесосек я наткнулся на возмутительный факт. Трудармеец Лефлер работал в лесу босиком. А если травма, а если змея укусит? Подумаешь, красавец, лапти не хочет носит.

Надо было слышать, с каким сарказмом, с какой язвительной насмешкой были сказаны эти слова. И они возымели действие. Утром я отправился на слад, получил лапоточки, кладовщик оторвал мне метра два оберточного материала на портянки, и я, обувшись, пошел на работу.

Могу сказать, что более легкой, более удобной для ног обуви я никогда не носил. Правда, и у нее был свой недостаток – это портянки, или так называемые онучи. Нас в бараке было человек семьдесят. И каждый старался на ночь разместить свои портянки поближе к печке или над плитой. Так вот представьте себе, 140 тряпок, влажных от вспотевших ног, начинали сохнуть и источать весьма неприятных запах. И вскоре весь барак наполнялся таким зловонием, что и впрям мухи на лету подыхали. И неспроста, прежде чем поздороваться с нами, наша техничка каждое утро повторяла одни и те же слова: — Пусть дверь немного открытой постоит. Можно было, конечно, ж постирать онучи, но делать это без мыла было малоэффективно, а кусок мыла, который нам давали, уже давно каждый променял на котелок картошки. Вот и пользовались портянками до тех пор, пока они на изгибах не начали ломаться.

Что там говорить, хорошая обувь лапти. Но когда нам наконец-то привезли сапоги, мы сразу от них отказались. Все же в сапогах мы в тайге чувствовали себя более уверенными. И если даже на гадюку наступишь, а их там, действительно, было хоть пруд пруди, не беда. И под язвительную критику начальства я больше не попадал.

Переполох на пасеке.

В небольшом таежном поселке Тихеевка насчитывалось пять-шесть частных пасек. И не потому, что тихеевцы очень любили мед. Дело в том, что именно на пасеке, на ее продукции держалось все хозяйство сельчан. Возьмем, к примеру, хозяйство Марины Киселевой. Моложавая еще вдова постоянно держала с десяток ульев, и этого было достаточно, чтобы самой круглый год быть с медом и провести за лето три-четыре помочи. Я тоже не раз ходил к Марине на помочь. Вовремя скосить луга, сметать сено в стожки, привести, напилить и наколоть дров – это была наша забота.

За наш ударный труд Марина кормила нас сытным обедом, на столе всегда стояло несколько чашек с медом и два-три кувшина с медовухой. Вот и вся расплата за нашу работу.

Однажды Петька Киселев, племянник Марины. Разыскал ас и говорит — Марина просила подежурить ночь на пасеке. Туда медведь повадился, озорует. То магазины стащит с ульев, то сами ульи повалит. Короче, вечерком приходите, вооружимся.

Дом Киселевой стоял в самом центре поселка. За домом двор, огород, а сразу за огородом — пасека. От нее до леса метров двадцать-тридцать. Так что медведю и рисковать-то не приходилось. Чуть что — тайга рядом, а там есть где скрыться, там он хозяин.

Вечером собрались впятером, вооружились: кто вилами, кто дрючком, кто ломом, а кто топором. Только у Петьки (ему уже где-то за сорок, а все Петькой звали) была видавшая виды берданка. — И патрон у меня есть, — хвастался Петька, — картечью заряжен. Так что пусть только заявится косолапый, враз уложу.

Мы всю ночь шумели, чтобы не уснуть, курили. Так что если медведь и появился поблизости, то, конечно же, он нас учуял издалека и на рожон не полез. Когда стало светать, Петька и говорит: — Теперь уже не придет. Давайте снимем крышку с магазина, вытащим пару рамок и хоть сотовым медом полакомимся. Марине скажем, что приходил косолапый, но мы его спугнули, теперь он не скоро опять появиться. С перепуга будет медвежью болезнь лечить. Сейчас мы устроим переполох, чтобы моя тетя все услышала.

После этих слов Петька взял берданку и, как-то неестественно пригнувшись, нажал курок, и в тот же миг громоподобный выстрел оглушил всю округу. Петька деловито достал заранее приготовленный самодельный дымарь, зажег его содержимое и направился к одному из ульев. Сняв крышку, он обдал магазин дымом и вытащил две рамки. Никогда в жизни мы не испытывали такого наслаждения: и бесплатно, и сыто, и досыта. Почти что пустые рамки Петька поставил на прежнее место, и мы отправились на доклад к хозяйке. Марина опять достала мед, но мы уже не могли его есть. Тогда она достала кувшин с медовухой, от которой мы не смогли отказаться. Вот так, среди суровых трудармейских будней случались иногда непредвиденные праздники. Жаль только, что их было так мало.

Страна залечивала раны

Все мы жили одной думкой: сегодня – Победа, завтра – домой. Но на самом деле все получилось совсем иначе. Шел уже третий год после войны, а в тылу, на трудовом фронте, напряжение все возрастало. Вернувшимся с войны солдатам, женщинам и детям работы хватало, что называется, по горлышко. Трудармию, естественно, тоже не распускали. Правда, Тихеевский лестрансхоз разформировали. Основные силы перебросили на Сурановский участок, а небольшую группу – в город Сталинск (теперь Новокузнецк). Я попал в город.

Определили нас в ЖКО «Сталинскпромстрой» грузчиками. Мы обслуживали несколько десятков бараков, разбросанных по всему городу. Возили уголь, дрова и все, что было необходимо для содержания и ремонта жилых помещений, вплоть до того, что заготавливали древесную стружку и набивали ею спальные матрацы для жильцов. А еще разгружали вагоны с углем и различными строительными материалами.

Всю войну мы работали бесплатно, за пайку хлеба, а тут стали получать зарплату. И жилось, и работалось в городе лучше, чем в тайге. Правда, и здесь бывали дни «веселые».

Зимой нас примерно два раза в неделю отправляли на шахты «Антоновская» или «Байдаевская» за углем. Морозы в те годы стояли часто сорокаградусные, а мы, в фуфаечках и ботинках, скрючившись в комок и прижавшись друг к другу, ехали в железных кузовах самосвалов. До места добирались чуть живыми. Грузовики с небольшим интервалом шли весь день, и мы, разделившись по два-три человека, загружали их. А с последней машиной возвращались домой. Мы по самые уши зарывались в теплый байдаевский уголь и благополучно возвращались в город.

В первую очередь заходили в магазин за своей хлебной пайкой, и здесь мы чувствовали явную привилегию перед другими покупателями. Стоило нам только появиться, как кто-нибудь из очереди закричит: — Да пропустите вы этих чумазых, а то они нас всех вымажут. И перед нами действительно все расступались, и мы с высоко поднятой головой беспрепятственно подходили к прилавку.

Это были, как я уже сказал, дни «веселые». Но ведь еще бывали еще более веселые «ночи». Где-то раз-два в месяц, обычно в полночный час, приходил наш мастер, зажигал в бараке свет и громко произносил: -Вагон пришел! Всего два слова. Но среди ночи они звучали так, будто в набат ударили. Заметив, что мы уже проснулись, мастер, голосом, не терпящим возражения, называл фамилии тех, кому следовало идти на разгрузку. И мы, уже приученные не возражать, как бессловесные и бесправные рабы, уходили туда, куда было велено. И хорошо, если вагон (или вагоны) был с углем. Этот груз для нас был уже привычен, и мы справлялись с ним, что называется в два счета. Но случалось, вагон приходил с цементом (россыпью) или, что еще хуже, с известью. У нас не было ни противогазов, ни респираторов, ни даже кусочка ткани для защиты органов дыхания от пыли. Пылезащитных очков, естественно, тоже не было. Через несколько минут после начала разгрузки вагон наполнялся едким, непроглядным туманом. И дышать становилось нечем.

Часто сменяя друг друга, мы в конце концов справлялись и с этим грузом. А в бараке под краном (душа не было) кое-как отмывали лицо и заваливались спать. Я грешным делом порой думаю, а невиновата ли та злосчастная пыль в том, что сегодня не осталось в живых ни одного человека из моих сослуживцев? И большинство из них преждевременно ушли в мир иной от рака легких.

Но не это мне хотелось подчеркнуть, а то, что даже жилищно-комунальная контора в то время работала, когда было нужно, в две смены, и денно и нощно, лишь бы не допустить перепростоя вагонов, не платить штраф за это. А почти все крупные предприятия работали в две смены или круглосуточно. Работали мужчины и женщины, солдаты и заключенные, подростки и дети (во время школьных каникул), и никто не шатался без дела ни в городе, ни в деревне. А людей всюду не хватало. Так стоит ли удивляться сегодня тому, что страна так быстро восстановила сотни разрушенных войной городов и сел. И стоит ли удивляться тому, что сегодня тысячи людей живут за чертой бедности, но не могут найти работу. Даже заключенные не работают, не имеют маломальского подсобного хозяйства, чтобы хотя бы самих себя прокормить.

А тогда, когда все работали, через два-три года после войны, Левитан ежегодно передавал сообщения об очередном снижении цен на товары…

П. Лефлер. «Звезда Прииртышья», 25 июня 2002 г.,№71

Необычный подарок. П.Лефлер. 2 апреля 2002, «Звезда Прииртышья»

В записках названы только подлинные имена и фамилии. Памятуя о том, что чуть ли не каждый второй трудармеец скончался от голода и непомерно тяжелого труда, написано немало статей, брошюр и книжек, автор «Записок» не преследовал такой цели. Он стремился с известной долей юмора рассказать о том, что и в трудармии случались забавные эпизоды, выпадали, порой, и светлые моменты. короче, несмотря ни на что, жизнь продолжалась.

С нами, трудармейцами, могли делать все, что хотели. И делали. В одной своей зарисовке, опубликованной ранее в «Здвезде Прииртышья», я уже рассказывал, как меня на месяц отправили в эстонский колхоз «Свобода» для того, чтобы помочь местному кузнецу сделать «ходок» для начальника. Но там я жил почти как на курорте. Работал толь ко до обеда — после обеда кузнец чесно работал на свой колхоз, а я отдыхал. Приносил с собой дишь свою хлебную пайку, а все остальное (молоко, картошку) ел вместе со всей семьей. Больше того, вместе с кузнецом, его женой и дочкой (девкой на выданье) в частной баньке мылись. А когда работу закончили, еще и благодарность от начальника участка получил.

А тут запродали меня не знаю за что и на сколько в один из колхозов Алтайского края. Находился он километров в десяти-пятнадцати от семьдесят третьего лесоучастка. Стояло не то позднее лето, не то ранняя осень. Колхозники уже убирали озимую рожь и пахали зябь. Я выполнил разные работы, а в один прекрасный день меня увезли в поле и назначили прицепщиком. Дело знакомое. Еще до трудармии прошел эту школу в местном колхозе. Бригадир помог Шуре (так, если не запамятовал, звали трактористку) завести ХТЗ, а сам уехал по своим делам.

Все шло нормально. Тракторишка испавно, без надрыва, тянул плуг, Шура была в улыбчивом настроении, прицепщик бездельничал, поэтому и плуг забивался лишь изредка стерней. Дело шло к вечеру. На краю загонки Шура посмотрела на часы и сказала:

  • Еще круг зделаем, а там — пересменка.

Но когда завершили предполагаемый последний круг, то сменщиков не обнаружили. Смеркалоь, и ждать кого бы то ни было уже не имело смысла. Правда, в случае чего, она знала, соседка и накормит, и спать уложит ребятишек.

  • Тебя я не могу заставить и в ночь работать, тьем более, что ты босой,- сказала трактористка,- а я остаюсь. Нашим мужикам на фронте ещё не так достается.

Я тоже об этом подумал и сказал Шуре, что я не оставлюеё в ночь одну. Мы набрали из бочки керосина, заправили бак и продолжали пахоту, теперь уже с зажженными фарами.

Ближе к утру Шура натянула фуфайку, а у меня ведь ничего не было. Ног своих я уже не чувствовал, а железное крыло на котором я сидел, становилось ледяным. А тут ещё в сон потянуло, боялся, что упаду со своего «насеста» под железные шпоры колеса или под плуг. Видимо, я все же основательно задремал, а когда очнулся, почувствовал, что мне почему-то тепло и мягко сидеть.

Шура заметила, что япроснулся, и громко расхохоталась. Ты уж, говорит, извини, но я побоялась что ты упадешь с этого крыла и взяла тебя к себе на колени как ребенка. Пришлось обнять тебя двумя руками. Но зато и мне теплее стало теплее и ты, вижу, отошел. Но уже светает, давай теперь по домам, а то мы тут с тобой совсем одичаем.

Шура сказала «как ребенка», и она была недалека от истины. Мне было в ту пору пятнадцать лет.Тк что, если я , с учетом военного времени, и отошел уже от детства, то совсем еще недалеко.

На полевом стане стояла мертвецкая тишина. Ешё даже стряпуха не поднялась. Я тоже молча забрался на чердак, зарылся в свою постель из недавно скошенной травы и моментально заснул. Очнулся уже где-то около полудня и то от каких-то громких голосов. Прислушался и понял, что речь идет обо мне. Приехал председатель колхоза и на чем свет стоит ругал повариху за то, что она меня не покормила, когда я пришел с работы.

Я только спустился с чердака на землю, как и мне попало.

  • А ты не будь тюфяком, — все еще на повышенных тонах заговорил со мною председатель. — Ты имел полное право разбудить эту лентяйку и потребовать, чтобы она тебя покормила. Это её обязанность. А вообще-то тебе спасибо тебе спасибо за то, что не оставил Шуру одну в поле. Она мне все рассказала.

Председатель сказал это вполне серьезно, и я понял, что Шура не сказала ему о том, как она под утро со мной нянчилась. Сейчас тебе приготовят завтрак, а ты пока сходи на то зеленое поле, его видно отсюда, и полакомись горошком. Стручки ещё только-только начинают желтеть, а сами горошины еще мягкие и сладкие. Впрочем, можешь на это поле ходить, когда тебе захочется. Я разрешаю.

Признаться, такого щедрого подарка я за все годы войны ни от кого не получал. Но и это еще не все. Председатель бросил взгляд на мои босые, грязные ноги и продолжил: Обуви у нас, к сожалению, тоже никакой нет, но ты в поле больше не ходи. Вон рядышком навес, это наш бригадный ток. Уже поступила для подработки рожь. Вот её и охраняй по ночам. А там вскоре тебя и домой отправим.